1967: Магритт, маг воображаемого

Его последнее произведение останется незаконченным, но его послание дойдет до нас: отрубленная рука на закрытой книге, тайные страницы которой она уже не сможет листать… бельгийский художник-сюрреалист Рене Магритт умер 15 августа 1967 года в Шаербеке после того, как воплотил предчувствие своего конца в этом величественном произведении. Ему было 69 лет.

Честно говоря, почти все его творчество, в котором время от времени появлялись загадочные гробы, иллюстрирует убежденность, которую он сам выразил следующим образом: «идея, что смерть – это абсолютное ничто не противоречит идее, согласно которой наша жизнь полна тайн». Он искал странное и дерзкое, соединял яблоко и гранит, водружал стакан с водой на зонт и, однако, при этом, сам он почти не доверял мечтам, слишком расплывчатым, по его мнению. Но когда он был еще ребенком, его мать покончила с собой, бросившись в воды Самбры, а потом, однажды, на крышу дома его отца упал с неба мяч. Решительно этот мир не поддается расшифровке. Ничего больше не понадобилось для того, чтобы убедить его в том, что ирреальное – это прессформа реального.
В 1915 он серьезно увлекся «эстетическим футуризмом». Однако, познакомившись с «Метафизическими интерьерами» Де Кирико, он выбирает сюрреализм. Сюрреализм для него – это через необычное восприятие выразить эти «запретные образы, непредсказуемые и волнующие, это невыразимое одиночество, которое единственное позволяет услышать «молчание мира». Однажды ночью, заснув в комнате, в которой стояла клетка с птицей, он обнаружил, проснувшись, что птица исчезла, оставив вместо себя яйцо. «Я увидел в этом новую поэтическую тайну», - объяснял Магритт, который после этого случая понял, что знание, затерявшееся в глубинах его мысли, может неожиданно проявляться «в свете совпадений». Речь здесь идет, собственно говоря, о признании, об исследовании бессознательного благодаря отчуждению, переносу воображаемого, раздвоению видения мира – и все это возвращает миру его таинственность.

В течение многих лет, чтобы заработать на жизнь, Магритт держал рекламное агентство, хотя и ненавидел эту деятельность. После того, как к нему пришел, наконец, успех, он продолжал, как и раньше, работать в своей столовой. Если Дали – сумасшедший сюрреалист, Магритт был холодным сюрреалистом с точными и педантичными образами, с обезличенной техникой. “Я бы хотел, чтобы мои картины были нужны только тогда, когда люди задумывались над тем, что на них изображено”, – говорил он. Он искал исчезновения “творческой руки”, он хотел, чтобы ничто не отвлекало взгляд. В результате, у него получались “освобожденные” образы, которые уже ни с чем не ассоциировались, разве только с пустотой, скрытой в самих объектах.
Тем не менее, Магритту удавалось создавать архетипы, т.е. ментальные образы, связанные с глубинами личностной и коллективной души. “Короче говоря, берется голубка и засовывается в задницу начальника вокзала”, – иронизировал Пикассо, которого всегда более или менее раздражала сюрреалистическая живопись. Общеизвестно, что сюрреалисты больше всего желали вызвать переполох, скандализовать – отсюда раздражение Пикассо. Магритт был не так прост. Если он никогда не гулял по улицам с горящим львом, он умел, тем не менее, заставить летать в небесах лазурные кубики и выращивать птиц на ветках. Смешивая разные миры, противопоставляя естественное искусственному, он восходил по ступеням разума и в этом его никто не сумел превзойти.
Когда его однажды спросили, приходилось ли ему получать заказы на какие-нибудь точные картины, он ответил: “Нет, каждый раз я должен заказывать их у себя самого сам”, т.е. позволять им появляться из глубин самого себя. “Произведение искусства, как и ребенок, появляется на свет лишь тогда, когда его организм поностью созрел, иначе его появление называется абортом”, – охотно объяснял он. Исключительная поэтическая сила произведений Магритта держится на экстраординарном противоречии, которое заключается в невозможности его сюжетов и в реальном правдоподобии его объектов. Перед ловушками Реальности он сумел укротить воображение.